О трагической судьбе царевича Алексея. Часть вторая.

потешные полки

В начале 1707 года Петр неожиданно вызвал царевича в Жолкву в Украине, где стоял со своей армией, ожидая движения Карла XII. Там впервые отец публично выразил неудовольствие сыном, обвинив его в неповиновении. Что же сделал Алексей? А совершил он проступок человеческий и легко объяснимый: навестил свою мать, с которой был разлучен в девятилетнем возрасте. Алексей побывал в Суздале, где томилась в монастыре Евдокия. Сестра царя, Наталья Алексеевна, не любившая царевича, донесла Петру.

После этого Петр отправил сына в Смоленск заготовить провиант и набирать рекрутов. Судя по письмам и донесениям Алексея отцу, царевич весьма успешно справился с поручением, проявив трудолюбие и рвение. Через пять месяцев он получил новое назначение, на этот раз — в Москве: следить за состоянием крепостных сооружений, наблюдать за подготовкой солдат и их экипировкой и направлять сформированные полки в действующую армию. Из пятидесяти с лишним писем Алексея, относящихся к этому времени (1707-1709), очевидно, что царевич неустанно трудился и не вызывал никаких нареканий со стороны отца. В начале 1709 года он сам отвел набранные им пять полков в Сумы, а затем поехал к отцу в Воронеж, где присутствовал при спуске построенных кораблей, после чего снова вернулся в Москву. Алексей не только работал, но и учился: именно в эти годы он осваивает немецкий и французский и усиленно изучает математику и фортификацию.

В конце 1709 года по приказанию отца Алексей отправляется за границу — в Дрезден, где продолжает учебу, а в октябре 1711 года по воле отца женится на Софии-Шарлотте Бланкенбургской. Благодаря этому браку Петр породнился с австрийским правящим домом: сестра Шарлотты была замужем за наследником престола Габсбургов. И после женитьбы царевич безропотно выполнял поручения отца — поехал в Торн, затем — в Померанию, после — в финляндский поход и, наконец,— в Старую Русу и Ладогу для надсмотра над строительством кораблей.

Никаких свидетельств на протяжении 1707-1713 годов, что Петр имел какие-либо серьезные претензии к своему наследнику или Алексей действовал против воли отца, не имеется. И хотя с 1713 года, когда царевич вернулся в Петербург, отношения отца и сына иногда омрачались (царевич стал еще больше бояться отца и с неохотой принимал участие в обедах и попойках у Меншикова и других близких к Петру людей), то, что произошло 27 октября 1715 года, явилось для Алексея полной неожиданностью.

В тот день в Петропавловском соборе хоронили кронпринцессу Софию-Шарлотту. Жизнь ее сложилась несчастливо: брак оказался неудачным, царица Екатерина и Меншиков ее третировали, и болела она довольно часто. 12 октября 1715 года она родила второго ребенка Петра, а 22 октября скончалась. Алексей тяжело пережил смерть жены, плакал, рыдал, несколько раз падал в обморок. Когда все вернулись с похорон в дом царевича для поминок, Петр публично передал Алексею письмо, озаглавленное «Объявление сыну моему». В нем царь обвинял Алексея в неспособности к военному делу, в лености, злом и упрямом нраве и угрожал лишить наследования трона. Письмо было помечено 11 октября. Похороны состоялись 27 октября.

Оценивая этот шаг Петра, трудно удержаться от недоуменных вопросов. Почему письмо пролежало в кармане Петра больше двух недель? Какая необходимость была отдавать его Алексею в день похорон жены да еще с нарочитой публичностью? И о каком ослушании или неповиновении Алексея шла речь?

А вот если вспомнить, что происходило в царской семье между 11 и 27 октября 1715 года, то можно, по крайней мере, предположить, что история с письмом не столь уж и проста. Письмо помечено 11 числом, а 12-го у Алексея рождается сын, по логике — будущий царь. Если бы письмо было датировано более поздним числом, то вставал бы вопрос о новом престолонаследнике — сыне Алексея. 28 октября у Екатерины рождается сын — тоже Петр. Не в этом ли разгадка странностей с датами? Может быть (и вероятнее всего), письмо было написано где-то в промежутке между смертью Шарлотты и ее похоронами, а помечено с умыслом датой, когда других наследников, кроме Алексея, не было; тем самым создавалось впечатление о беспристрастности царя, заботившегося лишь о благе государства. Получает объяснение и показной характер действия публичная передача письма; что же касается содержания письма, то для царя и раньше не была секретом нерасположенность Алексея к военному делу, но ведь это — не преступление, и к тому же Алексей послушно выполнял все поручения и особых нареканий отца не вызывал.

Вообще вся история с письмом подталкивает к мысли, что это был начальный этап заговора Екатерины и Меншикова, кончившегося гибелью Алексея. Действительно, восшествие на престол Алексея могло обернуться для супруги Петра и его всесильного фаворита не просто драмой, а катастрофой, учитывая окружение царевича и его настроения. Поэтому они доносили Петру о всех действительных или вымышленных высказываниях Алексея, а недостатка в них не было: царевич пил, а в хмелю был болтлив. Умело разжигалась подозрительность Петра к нелюбимому сыну от нелюбимой жены, подогреваемая страхом царевича перед отцом и его уклонением от участия в жизни петербургского двора. И трудно отделаться от мысли, что письмо от 27 октября 1715 года было оправдательным документом для замышляемого преступления против собственного сына.

Царевич бросился за советом к своим доброжелателям и друзьям. Вяземский и Кикин сразу же посоветовали отказаться от престола. Граф Федор Михайлович Апраксин обещал замолвить слово перед царем, равно как и князь Василий Владимирович Долгорукий, который также выразил готовность уговорить царя отпустить Алексея в деревню, добавив: «Давай писем хоть тысячу, еще когда что-то будет». 31 октября Алексей написал отцу письмо, в котором отрекался от престола, недвусмысленно давая понять в чью пользу: «Того ради наследия… Российского по вас (хотя бы и брата у меня не было, а ныне, слава Богу, брат у меня есть, которому дай Боже, здоровье) не претендую и впредь претендовать не буду…»

19 января 1716 года Петр пишет второе обвинительное письмо «Последнее напоминание еще». Странное и нелогичное письмо. Царь не довольствуется отречением сына, а требует от него ответа на упреки в «негодности», хотя в своем письме Алексей уже эту свою «негодность» признал. Не верит он и отречению: «К тому ж и Давидово слово: всяк человек ложь. Також хотя бы и истинно хотел хранить, то возмогут тебя склонить и принудить большие бороды (царю всюду мерещились попы), которые ради тунеядства своего, ныне не в авантаже обретаются, к которым ты и ныне склонен зело». И новое требование: постричься в монахи, «ибо, пишет Петр, без сего дух мой спокоен быть не может». И наконец, прямая угроза: «А буде того не учинишь, то я с тобой, как с злодеем, поступлю».

На следующий день царевич ответил отцу согласием постричься. И снова Петр не удовлетворяется покорностью сына и не спешит дать согласие на пострижение. Наверное, не только Кикину, произнесшему эти слова, но и Меншикову с Екатериной, приходила в голову мысль, что «Клобук же не прибит к голове гвоздем, можно будет, когда понадобиться, его и снять». В сентябре 1716 года царевич получил от отца из Копенгагена третье письмо, в котором содержалось требование немедленного приезда в армию. После этого письма Алексей решился. 26 сентября он простился с сенаторами и выехал из Петербурга.

Продолжение следует.

Автор: В. Тюрин.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *