Борхес в поисках Аверроэса

Аверроэс

Философ, врач и правовед Ибн Рушд, или Аверроэс (1126 — 1198), выдающийся арабский толкователь Аристотеля, работает у себя дома, в Кордове. Он пишет свое очередное произведение «Тахафут-аль-Тахафут» (Разрушение Разрушения), где опровергает персидского аскета Газали, автора «Тахафут-уль-Фаласифа» (Опровержение философов), который утверждает, что Богу подвластны только общие законы Вселенной, касающиеся видов в целом, а не индивида. «Он писал справа налево с неторопливой уверенностью; строя силлогизмы, компонуя целые разделы, он ежесекундно чувствовал, как дыхание благодати, свой прохладный и просторный дом. Была сиеста, хрипло урчали влюбленные голуби; с невидимого патио доносилось журчание фонтана, и Аверроэс, чьи предки пришли с аравийских пустынь, всем существом чувствовал благодарность этой неизменной текучести воды.

Внизу виднелись сады, огород; за ними бежал неугомонный Гвадалквивир; еще дальше раскинулась Кордова — город, такой дорогой его сердцу, и не менее великий, чем Багдад или Каир. Он напоминал сложный и одновременно хрупкий механизм. Далее, к горизонту (Аверроэс и это постигает душой) лежит испанская земля, где не так-то уж много всего, но каждая вещь как бы имеет свою собственную сущность и является вечной».

Эти строки принадлежат перу известного аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса (1899 — 1986). Через все произведения Борхеса несутся, словно подземный поток, темы и образы арабо-исламской культуры. Разве не провозгласил он «Тысячу и одну ночь» Книгой из Книг? Со всех его работ, посвященных этой теме, «Поиски Аверроэса» (1947), откуда, собственно, и взят этот отрывок, отчетливо свидетельствуют особое отношение писателя к этой культуре. И в частности, к одному из ее и уникальных периодов — андалузского.

Аль-Андалусия, как ее обрисовал Борхес — это место, обозначенное удивительным полетом мысли, где толкуют Аристотеля («Этот грек — источник всей философии») и «черпают мудрость трактатов Александра Афродисийского». Здесь важно листают редкие манускрипты, собранные принцами-библиофилами. Здесь решают проблемы поэтики и риторики. Здесь проверяют «чудеса» на достоверность и обсуждают образ, созданный или не созданный Кораном.

Незаурядные умственные способности, богатство и разносторонность натуры, уважительное уважение к мнению другого, умение вести разговоры и беседы — такими чертами наделяет Борхес Андалузскую элиту. Любимая тема Борхеса: Аверроэс дискутирует с Фараджем, теологом, отказываясь признать, что «в садах Индустана можно видеть удивительное разнообразие вечной розы, чьи пурпурные лепестки образуют надписи:» Нет другого Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его «. Но такое расхождение позиции не приводит к ссоре. Взгляд ортодоксального теолога, для которого чудо — знак Божий, может свободно сосуществовать с взглядом рационалиста.

Фигуре путешественника Абулкассима хитроумный Борхес в «Поисках Аверроэса» противопоставляет трех других персонажей, — теолога Фараджа, поэта Абдалмалика и Аверроэса. Приземленный, если можно так сказать, человек, Абулкассим, чья «память была своеобразным зеркалом тайного малодушия», набрался жизненного опыта, весьма отличного от опыта этих мудрецов с устойчивыми убеждениями. «Месяц солнца над Бенгалией, не похожий на йеменский месяц, но его можно описать теми же словами», — отвечает он на просьбу рассказать о каком-то чуде. Осторожный Абулкассим никогда не дает прямого ответа, он сначала изучает собеседника, а потом преодолевает ловушки вопросов с помощью какой-то философской уловки.

Возможно, это память о далеких от аль-Андалусии суровых землях объясняет такую осторожность? Была ли аль-Андалусия своеобразным райским уголком, как ее описал Борхес? Или этот край, как и все остальные, обозначенный не только величием, но и глупостью и ужасами? Жизнь самого Аверроэса при необходимости могла бы быть свидетельством этого. Абулкассим испытал и славу, и горечи проклятия, страдал от преследований капризных властителей, присутствовал при сжигании произведений, которые он писал настойчиво и самоотверженно, узнал неизменную дружбу верных друзей и коварную месть.

Но аль-Андалусия у Борхеса — не та история и не тот литературный реализм, когда стремятся объективно воссоздать определенное жизни, определенное место или определенное время. Смысл фантазий Борхеса в другом. Название его произведения можно трактовать и как поиски, к которым прибегает сам Аверроэс, и как попытку Борхеса исследовать до самого дна судьбу философа.

Уже с первых строк мы видим Аверроэса, погруженного в работу в своей библиотеке. Он сталкивается с препятствиями, приносящими ему много хлопот. Комментируя «Поэтика» Аристотеля, он наткнулся на два слова — «трагедия» и «комедия» — и убедился, что «никто в исламском мире не мог понять, что они означают». Аверроэс обращается ко всем возможным источникам, тщательно изучает труды сторонника несторианства Хунайне Ибн Исхака и Абу Бишра Мать. Ни намека… Между тем не выкинешь же эти два слова из «Поэтики» великого философа.

Борхес дважды намекает Аверроэсу, как найти ответ, который он хочет. Первый раз — в сцене с детьми. Аверроэс, поглощенный работой, вдруг слышит что-то похожее на пение, «он смотрит сквозь балконную решетку и видит полуголых детей, которые играют внизу. Один из них, стоя на плечах у другого, вероятно, представляет муэдзина. Закрыв глаза, он поет: «Нет другого Бога, кроме самого Бога». Тот, кто его держит — неподвижный, он олицетворяет минарет, еще один, стоя на коленях в пыли, падает ниц — изображает верного мусульманина. Игра быстро обрывается — каждый хочет быть муэдзином…»

Второй раз — в рассказах странника Абулкассима. Он повествует о странной вещи, которую ему пришлось видеть в Империи Син (Китай): «Однажды вечером мусульманские купцы с Син Калан (нынешнее название — Кантон) завели меня в раскрашенный деревянный дом, где было много людей. Трудно описать, какой это был дом. Кажется, он имел одну-единственную залу с рядами галерей, или вернее, балконов, размещенных ярусами.

На этих балконах, а также на полу и на террасе находились люди, которые ели и пили. Люди на террасе били в барабаны и играли на лютнях, за исключением пятнадцати или двадцати человек (в темно-красных масках), молящихся, поющих и разговаривающих.

Эти люди терпели муки заключения, но не было видно тюрьмы; они ехали верхом, но не было видно лошади; они сражались, но копья были из тростника; они умирали, но потом снова вставали.

- Поступки блаженных, — сказал Фарадж, — превосходят воображение мудреца.
- Они не были безумцы, — должен уточнить Абулкассим. — Они лицедействовали, хотели донести до других какую-то историю, — так мне объяснил торговец.
Никто не понимал, о чем говорит Абулкассим, никто, кажется, и не стремился понять (…)
- А эти люди говорили? — Спросил Фарадж.
- Ну, конечно, они говорили, — ответил Абулкассим. — (…) Они говорили и пели, и рассуждали.
- В таком случае, — подытожил Фарадж, — двадцать душ не нужно. Один-единственный рассказчик может рассказать, что угодно, какое бы сложное оно было…»

Под словами «трагедия» и «комедия» мыслился театр — искусство, неизвестное арабской культуре времен Аверроэса. Философ, пленник своей культуры, не имел ни малейшего представления о театральном представлении, не мог угадать значение этих слов. Именно поэтому, когда он увидел воочию своеобразную модель театра (дети, играли в муэдзина), ему не повезло его разглядеть. Видят только то, о чем должны иметь хотя бы какое-то представление, остальное все остается «невидимым». Когда театр не выступает как категория культуры, он становится обычным делом, которым рассказчик подменяет эту категорию.

Вернувшись на рассвете домой, Аверроэс поднимается в свой кабинет. Андалузскому философу кажется, будто он, наконец, понял значение этих двух непонятных ему слов. Он берет свою рукопись и пишет: «Ариста (Аристотель) именует трагедией панегирики, а комедией — сатиру и проклятие. Замечательные трагедии и комедии переполняют страницы Корана и муаллакаты святых…»

Борхес уточняет, что он стремился рассказать в этом произведении о бесполезности поисков, если искателя сковывают цепи собственной культурной ограниченности. Но в постскриптуме он признается, что это поражение и его собственных поисков Аверроэса: «Я понял, что стремление Аверроэса разгадать, что такое драма, не имея никакого представления о театре, является таким же бессмысленным, как и мое — разгадать Аверроэса, не имея никаких других документов, кроме небольших упоминаний у Ренана, Лана и Асино Паласиоса».

Можем ли мы узнать «чужую» культуру? Если трактовать произведение Борхеса из крайних позиций, на этот вопрос можно ответить так: культуры закрыты друг для друга. Попытки воспроизвести аль-Андалусию выдаются, следовательно, бесполезными, они неизбежно приводят к искажению. Но стоит обратить внимание и на этическую науку, следующую из этих попыток, а именно: знать — это иметь представление о «совершенно чуждом», уважать это «чужое», и не поддаваться губительному влиянию «паноптичного взгляда».

«В истории сохранится мало таких прекрасных и величественных событий, как преданность этого арабского врача мнению человека, жившего на четырнадцать веков раньше», — пишет Борхес об Аверроэсе.

Произведение аргентинского писателя о Кордове — образец глубокого уважения наших современников к тому исключительному историческому периоду, которым была аль-Андалусия.

Автор: Рашид Саббагади.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Яндекс.Метрика

UA TOP Bloggers